1. ХОЛЕРА В КАЗАНИ В 1847 ГОДУ

Холера представляет собой явление в высшей степени сложное, загадочное. Это, в буквальном смысле — сфинкс, который нас приводит в ужас своим смертельным взглядом, но которого мы до сих пор понять не можем, несмотря на то, что разгадкой его заняты тысячи ученых во всех странах света.
Ф. Ф. Эрисман

Штатный ординатор Генрици. Санитарный кордон у Казани. Обстановка в Казани. Лечение холеры. Устройство холерного отделения. Поведение палатной прислуги. Неуязвимость служащего персонала к холере. Болезнь и выздоровление Генрици. Паника перед холерой. Угнетенное состояние и повышенная эмоциональная чувствительность больных холерой. Начало холеры в Казани. Продромальные поносы. Выявление причин заболеваний среди солдат. Топография и климат Казани. Качество воды в Казани. Распространение холеры по Казани. Прекращение эпидемии. Приложение теории Петтенкофера к эпидемии холеры в Казани. Патологоанатомическое исследование погибших от холеры. Сопоставление теорий Коха и Петтенкофера.

В конце августа 1847 г. я был послан со студенческой скамьи штатным ординатором в военный госпиталь г. Казани, где уже свирепствовала холера 1). Не доезжая до города верст за шесть, я был поражен вблизи перевоза через Волгу формальностями санитарного кордона из конных казаков, расставленного вдоль реки. Кордонные казаки, растянутые в необозримую линию, сами порядочно терпели и платились здоровьем от лишений, особенно те, которые стояли подальше от деревень и проезжих дорог, где им трудно было вести свое хозяйство и некого было омагарычивать за пропуск.

Вообще, кормовое хозяйство казаков было самое безалаберное и мизерное; пили они воду какую попало. И хотя упорные слухи ходили, что холера гнездится в одной только Казани с ее слободами, не распространяясь на уезды, но кордонные казаки одинаково относились как к убегавшим из Казани, так и к направлявшимся туда. Особенную проявляли строгость к проезжим, когда усматривали в том их нужду либо считали их более беззащитными. Без шума на кордоне не обходилось. Только военная форма и казенная подорожная спасали проезжих от нападок и притязаний кордонных. К пешим они относились еще строже, но защитницею последних была ночная темь, когда конному невозможно гоняться за пешим на неровной и обрывистой местности и когда переправа на лодках производилась между недоступными для конного местностями.

Самыми поразительными последствиями такой деятельности кордона были: непомерная дороговизна в Казани, питавшейся предметами первой необходимости из уездов, и страшная паника перед холерою — до того страшная, что у проезжих морозом подирало по коже от баснословных толков, даже приходилось слышать о холере на последних станциях и на кордоне. У проезжих от мнительности и страха действительно расстраивалось пищеварение, и нелегко мне было уговорить одного из моих попутчиков скрыть свое расстроенное здоровье на кордоне.

Проехавши кордон и ближе к слободам и городу, уже не приходилось слышать не только сказочных, но и правдивых рассказов о холере; все как-то тупо относились к себе и ко всему окружающему, казались какими-то пришибленными 2), и на кордон все жаловались, как на какую-то напасть. И в самом деле, что могли бы казаки сделать и на что решиться, если бы в числе проезжих или прохожих оказался больной холерой?! Ведь ни врачей, ни фельдшеров на кордоне не было, когда и в Казани в них ощущался недостаток; а каких-либо приспособлений для помещения и ухода за больными на кордоне тоже не было.

При проезде предместьями и городом меня немало поразило число закрытых ставень в домах, а вид целых кварталов с почерневшими остовами домов, оставленных жителями после пожаров 1827 и 1842 гг., довершал удручающее впечатление запустения. Зная восточный обычай закрывать ставни в солнечные дни, я все-таки недоумевал, тем более что было уже после полудня, а погода в этот день, 2 сентября, стояла ветреная и довольно пасмурная, почему я и решился спросить разъяснения у своего ямщика. Тот отчаянно замахал головой, приговаривая: — Ах, да и не спрашивай про то и не рви ты у меня нутра из утробы; сам ты должен знать, что коли в каком доме та самая холера народец-то повыдушила, то и ставню велено закрыть. А тоже много ставень позакрывали и страстей ради, да сами разбежались куда попало, только б не сидеть у своем доме. Тоже бают, что в чужих людях она не так на тебя набрасывается.

На базаре оживления мало, сделки скорые, без шуму, а грязь на базаре и улицах, а особенно во дворах и в домах, баснословная. На другой день по приезде я был назначен в холерное отделение военного госпиталя, в котором до меня управлялся один Зедерштедт, бывший после профессором в Казанском университете 3). Та сотня больных, которых я застал в отделении, представляла без исключения полную картину цианотической холеры в разных ее стадиях, но более в алгидном 4).

В периоде улучшения было три и не более четырех человек. Улучшение узнавалось по реже повторявшимся испражнениям и рвоте, по меньшей стремительности струи, которою выделялись испражнения, и по восстановляющейся фекальности последних, по уменьшившейся апатии и по меньшему впечатлению холода, производимому телом больного при его дотрагивании. Пульс еще оставался неуловимым, и звучность голоса еще не возвратилась.

Восстановившееся, хотя бы в самом малом количестве, выделение мочи всегда было верным признаком надежного улучшения. В общей сложности, вошедшие в алгидный период, почти все умирали через три часа до суток и не более 30 часов после наступления алгидного периода. Выздоравливающее после короткого алгидного периода поправлялись скоро (в сутки и до трех), причем последними исчезающими признаками перенесенной болезни были цианотическая окраска кожи и заострившийся нос. Выздоравливающие же после 8- до 12-часового алгидного периода поправлялись долго; их цианотическая кожа долго не получала нормальной упругости, а голос оставался еще сиплым несколько дней после восстановления мочеотделения. В этих случаях скоро наступающая реакция, или, другими словами, быстро подвигавшееся улучшение, было более угрожающим, чем утешительным явлением.

Заболевали холерою более ночью или по утрам, вскоре после пробуждения. Преобладающее число заболевавших приходилось на солдат казанского гарнизонного батальона, затем на казаков и не меньше на арестантов, которых особенно много в Казани, как в пересылочной станции. Но было много больных посторонних ведомств и разночинцев, между прочим и сторож Казанского университета, так как в холерное время университет с клиникой были закрыты, а больничных учреждений было вообще очень мало.

Лечение тогда состояло во внутреннем употреблении противопоносных средств, по преимуществу опия с разными возбуждающими и эфирными веществами; в теплых ваннах с горчицею 5); в растирании тела, и особенно конечностей, суконками, напитанными разными раздражающими веществами: скипидаром, аммиачным спиртом и настойкою волчьего лыка, как для восстановления температуры тела, так и с целью успокоить корчевые движения, и, наконец, еще в приставлении горчичников на живот и на икры — в качестве отвлекающих 6).

Холерное отделение помещалось в одной из половин каменного здания и начиналось тотчас у входных дверей, занимало ряд палат, сообщающихся с общим, длинным, наружным коридором, который заканчивался глухою стеною, у которой был устроен ретирадник. Ряд больничных палат заканчивался пустою комнатою, не занятою потому, что одна ее стена была наружная, а другая отделяла комнату от ретирадника, вследствие чего она была холодная, сырая и по временам имела дурной воздух.

Несмотря на это, мне пришлось вскоре после приезда занять эту комнату под свою постоянную квартиру. Под мою постель была взята пустая кровать из холерного отделения, и если сказать правду, то в моей квартире подчас невыносимо попахивало загнившим ретирадником, в котором воздух до того бывал острый, что вошедшему не только бил в нос, но и раздражал глаза. Следовательно, нет сомнения, что гниение в нем поддерживалось беспрерывно и с давних пор. Туда же выносились и все испражнения из холодного отделения.

Этот же ретирадник служил для прислуги любимым местом для курения трубок и подчас для беседы. Ту же палатную прислугу я зачастую, особенно ночью, заставал на опустевших больничных койках, — и, несмотря на такое небрежное содержание ретирадника и тесное сближение всего служащего персонала с холерным контингентом, я не помню, чтобы хоть один врач, фельдшер либо служитель холерного отделения захворал холерою во всю эпидемию 7). Этими фактами столько же подтверждается то Кохово мнение, что преобладанием гнилостных бактерий уничтожается всякое развитие холерных бацилл, сколько опровергается возможность заражения холерою через соприкосновение с больными.

Чтобы не разойтись с правдою, я должен сказать, что в конце октября я однажды возвратился из-за реки Булак с практики с расстройством желудка в госпиталь, в свою комнату. Это обстоятельство подняло на ноги всех служивших в отделении. Фельдшера с усердием проделали на мне все приемы, к которым я их приучил в уходе за холерными. После троекратного стула я ослабел; почему был уложен в постель, живот и спину обложили мне горчичниками, заставили проглотить 20-гранный 8) порошок каломели 9), напоили через силу крепким мятным чаем и закутали в шерстяные одеяла, под которыми я скоро заснул. На другое утро я проснулся в поту, здоровым, хотя более недели корчился от последствия горчичников, которые сняли утром, не желая меня будить, и еще от того простого убеждения, что «в холере горчичник кожи не портит» 10).

Надо заметить, что, посещая больных за рекой Булак, я все старался сокращать свои визиты по той причине, что, пребывая в этой местности, я всегда ощущал сильные урчания и переливания в животе. В день же моего заболевания, по причине большего числа пациентов, я пробыл там более 6 часов и не остерегся выпить сырой воды. Упоминаю об этом случае как о явно нехолерном. Положение мое тогда было такое, что, не имея своего хозяйства, я везде ел и пил все, что мне предлагали; к тому же, при беспрерывных трудах, мало приходилось спать, и то в сырой комнате. При такой беспорядочной жизни и без холеры нелегко было жить.

При этом я должен рассказать о тех результатах паники перед холерою, которых я был свидетелем. Мой товарищ по службе, доктор Т., никогда не посещавший холерного отделения, все время эпидемии особенно любил развивать ту идею, что холера более всего поражает малокровных людей 11). Так оно, действительно, и случалось в его городской практике — в среднем сословии и между богатыми татарами. Но никто не мог думать, что эта идея сделалась любимою его темою только потому, что он себя считал образцом малокровия и потому неизбежною жертвою настоящей эпидемии.

В ноябре, когда эпидемия стала уже слабее, вдруг разнесся слух, что Т. захворал холерою. Оказалось, что он принимал много предохранительных эссенций и получил желудочно-кишечный катар с фекальными, впрочем, испражнениями, вздутием живота, отрыжками и небольшой реакцией. Но нелегко его было лечить потому, что как врача и мнительного человека трудно было убедить в правде. Затем он вскоре перестал есть и потерял сон. Так я его застал однажды ночью в тоске, слоняющимся из одной комнаты в другую.

Встретившись с ним у порога, я не вынес кислой его физиономии и разразился смехом, оправдываясь тем, что, протягивая мне руку, он показался мне более похожим на нищего, вымаливающего Христа ради хлеба, чем на больного. Этого было довольно, чтобы Т. привести к сознанию, что ему не спится от голода. Накормив его и напоив мятным чаем, я для памяти налепил ему слабый горчичник и, уложив спать, сам пристроился поблизости. Утром я его оставил спящим, и с тех пор, хотя не тотчас, наступило выздоровление. Найдено было верное средство к исцелению — насмешка 12).

Другой подобный случай был с весьма богатым купцом, Ж-м. Опасаясь заразиться, он не оставлял своей комнаты, где с жадностью собирал все сведения о холере и ограничивался постною пищею, от которой отощал и ею расстроил желудок. По его убеждению, это была холера, от которой он принимал различные хваленые средства, еще более усиливая диету, — и как человек пожилой, быстро теряя силы, скоро умер.

Еще один образец гибельного влияния страха я видел на одном унтер-офицере Казанского гарнизона, уже выздоравливающем от холеры, но не получившем от меня позволения вставать с койки. На следующее утро я с ним обменялся двумя-тремя словами, а при одной из вечерних визитаций, не затрагивая его, прошел далее к тяжкому больному. На другой день я узнал о смерти этого унтер-офицера. Причем фельдшер передал мне, что после моей визитации больной не принял от него мятного чаю, объяснив, что ни к чему пить чай, так как он знает, что умрет, потому и доктор его, как безнадежного, пропустил и в последний раз хмуро как-то на него посмотрел, что означает: «все пропало!».

Никакие убеждения не могли его успокоить. Меня же дома не было, так как я в это время ночевал у Т-на; я тогда вспомнил следующее. Когда в последнюю визитацию я остановился у этого унтер-офицера, лежавшего в шаге у окна, то из последнего лучи заходящего солнца до того ярко засверкали, что глазам моим стало больно. Поэтому я, схватившись рукою за лоб, отскочил. Это мое движение было понято больным за отчаяние лечащего врача. Из этого одного случая ясно вытекает, что, хотя холерные больные не бредят подобно лихорадочным, но зато, при крайнем истощении и угнетении их нервной системы, угнетающие страсти, обида, оскорбления, мнительность, страх и ревность имеют для них роковое и гибельное значение, чему примеров я видел много 13).

Так в 1870 г. я лечил вблизи Одессы одну полковницу от адинамической холеры. На третий день после приступа она уже ходила и чувствовала себя хорошо, но я обязался посещать ее до полного укрепления в силах. На пятый день я ее застал здоровою — и только анемичной. Но в это время у нее подвернулся повод приревновать к кому-то своего мужа. Когда я с нею прощался, то она просила меня более не приезжать, так как она ясно поняла, что в своей семье более никому не нужна. После этого она вскоре впала в полуобморочное состояние и ночью сошла в могилу без рецидива холерных явлений.

Сколько видно было из рассказов очевидцев, холера в том году появилась в Казани вдруг, неожиданно. С 4 июля она уже свирепствовала в Астрахани, а затем в Саратове, и все признавали, что в этот раз холера идет на север, следуя бассейну Волги. Поэтому следовало ожидать ее появления в Казани, как в очередном приволжском городе. Но под влиянием хорошей погоды и совершенного затишья в заболеваемости лихорадками и другими сезонными болезнями все население ликовало. Если делались приготовления для встречи холеры, то они производились одною администрацией, без всякого участия со стороны беспечного населения.

Но вдруг в конце того же месяца захворал студент Аристов, выпивший в тот же день вечером после бани выдохшегося и холодного пива. К утру следующего дня он умер от цианотической холеры. В день его смерти захворали на Грузинской улице одна дама и двое мужчин из среднего сословия и тоже умерли. Так началась холера в Казани с лучшей и более возвышенной части города, и с более достаточного среднего сословия во время совершенного затишья лихорадок и, по показаниям жителей, не предшествуемая продолжительными поносами 14).

В последнем обстоятельстве я совершенно сомневаюсь по той причине, что тогда в Казани было мало врачей, и все они вращались более в среднем сословии. Статистических бюллетеней тогда не существовало; невежественное же татарское население редко прибегало к врачебной помощи, а на прочее простонародье мало обращали внимания. С другой же стороны, если принять в соображение, что настоящие продромальные поносы, или холерина, не сопровождаются тем тягостным недомоганием, отрыжками, пучением живота, болями в животе перед испражнениями, отвращением от пищи и прочее, как это бывает при катаре желудка и кишечника, то понятно, что без усиленной пропаганды врачей об опасности именно безболезненных и легких поносов, но стремительных и без ветров, — никому из непосвященных в медицину и не придет в голову беспокоить врача такими легкими случайностями, тем более что они переносились даже легче всякого расстройства желудка от обыкновенных погрешностей в диете.

В первые же четыре дня моего заведования холерным отделением доставлялись в госпиталь больные исключительно в алгидном периоде, что заставило меня допрашивать каждого из них: сколько времени до прибытия в госпиталь он прохворал холерой, т. е. приступом? И как долго до приступа он страдал поносом?

Оказалось, что все прибывшие из гарнизонного батальона до появления приступа страдали поносом, а то и рвотою не менее пяти дней, а с наступлением приступа отвозились в госпиталь, редко тотчас, чаще же спустя несколько часов. Вписывая такие показания в историю болезни, я сначала за все первые четыре дня, а затем каждый день подавал рапорт о доставленных в отделение холерных с прибавлением о каждом из них двух упомянутых сведений.

Кроме того, мною было дознано, что весь контингент из гарнизонного батальона прибывал прямо с огородов. И что все эти заболевшие, ничего теплого по утрам не получая, утоляли жажду, а то и голод сырою водою либо хлебом с водою, которую они брали из ближайших к огородам мелких колодцев, служивших большей частью для поливки. Некоторые из них страдали прежде поноса лихорадками, а иные имели кратковременные и несильные ознобы до наступления либо в течение незначительного еще поноса.

Понятно, что такие рапорты не могли остаться без огласки, бросили немалый свет на численные и преимущественные заболевания рабочего класса и крепостных и причинили много тревоги и мне, и другим. Но все-таки в конце концов работы на огородах были запрещены, а солдатам гарнизона велено было по утрам давать сбитень либо чай и не отказывать в кипятке для того, чтобы они во всякое время дня и ночи могли себе заваривать мяту, липовый цвет, шалфей и прочее, выдаваемые из госпитальной аптеки по первому востребованию — и все это во избежание питья ими сырой воды.

Как только эти правила вошли в силу, как стали доставлять в госпиталь больных с первоначальными поносами, то смертность не только между солдатами гарнизона, но и между прочим рабочим людом прекратилась. Холерное отделение сократилось, а выросло отделение с поносами до сотен. После немногих жертв в возвышенной части холера показалась на окраинах города, особенно расположенных по озеру Кабан, а затем перенеслась в низменные улицы за реку Булак, где и производила обильную жатву до конца эпидемии 15).

Чтобы выяснить порядок появления и причины неодинакового распространения холеры в разных частях города, я вкратце коснусь топографии и особенностей климата Казани.

Казань расположена под 56° с. ш. и 67° в. д. от острова Ферро, на левом и возвышенном берегу реки Казанки, которая, впрочем, протекает, извиваясь, на расстоянии 0,5 до 1,5 версты от северной части города. Изотерма Казани +2,5° R, средняя зимняя температура –10° R, средняя летняя +14° Rl6) Климат континентальный со знойным летом и холодною зимою с частыми метелями. Летняя жара в июне доходит до +29° R в тени, но в том же месяце бывают и утренники. В январе и феврале холода доходят до –32,5° R, так что ртуть замерзает.

На юге от Казани и в местности невысокой, стоящей футов на 10 выше уровня Волги, находится обширное водохранилище, состоящее из 3 озер: Верхнего Кабана, Среднего и Нижнего, сообщающихся между собою. Средний подходит к слободам города, где соединяется посредством узкого протока с Нижним Кабаном. Из последнего вытекает речка Булак (в виде канала), протекающая срединою города и впадающая у северной его части в реку Казанку. Таким образом, протоком между озерами, Нижним Кабаном и рекою Булак город разделяется на северо-восточную, возвышенную, и на юго-западную, низменную и довольно болотистую, части. Из Нижнего Кабана Казань довольствуется водою.

Река Казанка течет весьма тихо. Своими извилинами она огибает северную часть города, вдающуюся в извилину реки в виде мыса, и затем адмиралтейскую слободу и верстах в 3 дальше слободы впадает к западу от Казани в Волгу. Глубина Казанки 2–3 аршина, а на перекатах от 10 до 12 вершков; устье засыпано песком; берега весьма крутые, грунт дна известковый. Вода поэтому негодная даже для стирки, и река не судоходна. Только весной, в половодье, суда доходят до адмиралтейской слободы, а малые суда по реке Булак проходят в город и в озеро Кабан.

Наконец, Волга, протекающая в верстах 5 от Казани, представляет для нас особенный интерес. Ее истоки поднимаются всего на 1000 футов над уровнем Каспийского моря. Поэтому при ее длине в 3480 верст горизонт воды в ней на протяжении 3 верст понижается менее чем на 1 фут. При таком медленном ее течении и частой перемене своего направления резкими поворотами и большими излучинами, имея песчаное либо илистое мягкое дно и протекая большею частью между берегами, состоящими из наслоения мягких земель, она легко образует отмели, острова, меняет часто свой фарватер, а принимая до 20 притоков, при полноводии, когда вода в ней подымается на 49 футов выше обыкновенного уровня, она подрывает свой правый высокий берег либо заливает низменный левый местами верст на 30, оставляя на нем много стоячих вод. Сама дельта занимает около 200 верст между крайними протоками, представляя бесчисленное множество болот и заливов со стоячими водами. Все это, при условии жаркого климата, способствует развитию заразных болезней 17).

Поэтому и становится понятным, что как только чума или холера появлялась на Каспии, то не река, имеющая более быстрое падение и течение, как, например, Урал, а непременно медленная и широкая Волга, богатая болотами и заливами со стоячею и гнилою водой, принимала на себя роль распространителя заразы вдоль своего бесконечного бассейна, берега которого все более и более застраиваются городами, деревнями, а что еще хуже фабриками и заводами, спускающими в него большую часть своих нечистых вод 18).

Волга, протекая к западу от Казани в 5 и от адмиралтейской слободы верстах в 2, тут же поворачивает на юг, делая верст в 15 излучину, которой выдающийся изгиб каждый год в половодье ближе и ближе подходит к городу; глубина ее у Казанки 30 футов; дно мелкопесчаное. В обильные водою годы возвышение Волги весною у Казани достигает 36, а в скудные только до 9 футов. В 1847 г. она вскрылась 7 апреля (а Казанка днем раньше), навигация же открылась 18 апреля, а закрылась 8 ноября. Ширина ее тут от 400 до 450 саженей.

Правый берег ее (по Бергу) состоит снизу из слоя раковин, выше — из груд песка, глины и ила и из верхнего — почвенного и самого толстого пласта вязкой глины, перемешанной с песком и рухляком. В пределах Казанской губернии правый, нагорный ее берег, господствует над левым, низменным и болотистым, до самого поворота Волги к югу.

Казань состоит из нескольких частей, собственно из города и окружающих его слобод, из которых пять сливаются с общею массою строений, а прочие стоят отдельно на берегах реки Казанки и озера Кабана. Возвышенная сторона города ограничивается к юго-западу Проломною улицей, а с северной стороны высотами более выдающимися в виде мыса в излучину реки Казанки, представляя плато между Казанкою и Булаком, протекающим среди города. Нагорная, здоровая часть города возвышается над уровнем Волги на 90 футов, за исключением небольшой котловины, окружающей Черное озеро.

За ней расположена низменная часть города, большая по пространству и по числу жителей, она очень нездорова, особенно забулачная. Волга, подымаясь от 9 до 36 футов над обыкновенным своим уровнем, заливает весною левый берег версты на 4 от фарватера и низменную часть города вместе с Булаком и возвышает воды Кабана, причем затопляются западные части (более 10 улиц) города, некоторые дома по берегам Кабана и прилегающих к нему Архангельских слобод и песков.

Не только Казанка, но и река Булак в половодье делаются судоходными в такой степени, что мелкие суда из Казанки заходят по ней через город в нижний Кабан. Если Волга полноводием своим наносит надолго страшный вред жителям низменных кварталов, разрушая их жилища и надолго делая их вредными для здоровья, то, с другой стороны, так как половодье сопровождается значительным волнением, — она растворяет нечистоты, накопившиеся в Булаке и озере, и при обратном падении уносит их в свое русло, через что вода Кабана опять делается чистою, свежею и, до нового в нем накопления нечистот, годною для питья.

Из сказанного видно, что несмотря на такое обилие воды в самом городе и кругом его, Казань страшно терпит от недостатка хорошей воды: вода Казанки не только не годится в пищу и для питья, но и для стирки. До Волги далеко, да и в ней вода нехороша, потому что вверх по ней много фабрик и заводов, спускающих в нее все нечистоты. Лучшая по анализам вода озерная, из Кабана. Хотя невооруженный глаз различает в ней летом играющих инфузорий, все-таки, очищенная фильтром, вода эта годна для употребления. Воды озера Кабана питаются ключами; но нечистоты, стекающие из окрестных домов и улиц, загрязнили и дно озера, и канал Булак, который в последнее время, кажется, запрудили для того, чтобы иметь воду на случай пожара, чем окончательно испортили воду в Булаке и в озере.

Город, правда, имеет до 500 колодцев, но вода в них большею частью нехороша, во многих ее накопляется мало. Кроме того, в высокой части города есть еще Черное озеро, кругом которого устроен общественный сад. Местность эта сама по себе уже представляет довольно глубокую котловину, дающую все условия всегдашней сырости. Но все-таки пока оно сообщалось с другим, Банным озером, имевшим сообщение с Казанкою, вода его менялась и была сносною. Но Банное озеро давно засыпано, вследствие чего Черное не имеет никакого стока, более и более загрязняется нечистотами, стекающими в него со всех возвышенностей, которыми оно окружено. Вследствие этого, особенно по таянию снегов, оно распространяет гнилой запах на далекое расстояние, а вода его грязно-глинистого цвета.

Наконец, есть еще Театральное озеро также с негодною водою, но менее вредное Черного только потому, что меньше последнего и не окружено высотами. Лучшая вода во всем городе добывается из крепостного ключа на западном краю и из колодцев военного госпиталя на восточной окраине северной и нагорной частей города.

Здания военного госпиталя со всеми своими службами и квартирами для служащих расположены отдельною группой на ровной и довольно возвышенной местности, со всех сторон на большом расстоянии окруженной холмами и отделенной от города оврагом. Один колодец, принадлежащий госпиталю, очень глубок, так что вода из него вытаскивается посредством ворота, на что требуется не менее 10 минут; другой тоже глубок.

Вода госпитальных колодцев светлая, холодная и вкусная, добываемая из глубоко лежащих триасовых пластов, не подлежит никаким изменениям от колебания почвенных вод, атмосферных осадков и потому составляет, особенно в холерное время, неоцененный клад, обеспечивающий от заноса холеры питием воды всю эту местность. Тем только я и могу объяснить то обстоятельство, что во всю эпидемию между постоянными жителями госпиталя и служащими в нем не было ни одного холерного заболевания. Это мое замечание получает большую категоричность, когда вспомним, что форт Виллиям в Калькутте, г. Мадрас и другие местности Бенгалии, в которых холера господствовала непрерывною эпидемией, избавились от холерных заболеваний одним хорошим водоснабжением 19).

Тем же обстоятельством объясняется малая заболеваемость холерою арестантов, так как пересыльная тюрьма в Казани питалась водою из крепостного ключа. Заболевали они только на работах, вдали от тюрьмы. Касательно развития холеры в Казани мы остановились на том, что в забулачной части города холера продолжалась до самого конца эпидемии. То же, хотя в меньшей степени, можно сказать обо всех слободах, тогда как в нагорной части города она проявлялась после кратковременной вспышки только отдельными случаями тяжких заболеваний и притом более в улицах, принадлежащих к Черному, и менее в других, прилегающих к Театральному озеру.

К концу эпидемии приступы стали слабее, реже до них доходило, а большею частью все течение холеры ограничивалось явлениями холерины. Так продолжалось до 18 ноября, когда объявлено было о ее прекращении, и только спустя еще несколько дней стали появляться гастрические расстройства со свойственною им реакцией и чувством недомогания. Если холера в нагорной части города обнаружилась несколькими днями раньше, чем в низменных, то это объясняется как непосредственным влиянием нечистого и замкнутого Черного, а отчасти и Театрального озер, находящихся на нагорном плато, так и тем, что в палящую жару быстро подсыхая, они способствовали более скорому падению почвенных вод в окружающих их нагорных местностях, чем Булак в низменных.

И тем более, что узкий Булак, получая воду из обширного водохранилища (Кабана) позже Казанки и Волги, начал терять ее уровень. Т. е., если станем нагорную и низменную части Казани рассматривать как две отдельные местности, из коих каждая имеет свою отдельную систему вод, то никаких противоречий против почвенной теории Петтенкофера не найдем. Стоит только вспомнить, что само дно озер Черного и Театрального находится от 70 до 75 футов выше обыкновенного уровня вод Волги, Казанки, Булака и озера Кабана, чтобы согласиться с тем, что колебание почвенных вод в местностях, лежащих выше этих двух озер, исключительно зависело от понижения уровня в последних, и что их падение должно было начаться прежде, чем в местностях низких, подпираемых водами упомянутых рек и озера Кабана 20).

Чтобы не разойтись с историческою правдою, я должен упомянуть относительно практиковавшегося мною лечения. В 1847 г., за несколько недель до моего отправления в Казань, я уже знал, что в качестве клинического врача буду отправлен в административный и торговый центр, бедный вообще и особенно военными врачами. Поэтому в остававшееся для меня время пребывания в Петербурге я употреблял всевозможные усилия к приобретению точных сведений о холере и ее лечении, а по пути, проезжая через Москву, я пробыл в ней почти неделю, не отставая это время от профессоров Овера 21) и Иноземцева 22), выспрашивая все детали их взгляда и повергая на их усмотрение сложившиеся у меня воззрения на холеру и особенности ее лечения по тем разнородным шаблонам, какие у меня были в то время под рукой.

Между прочим, в Петербурге на толкучем рынке в одной макулатурной лавчонке я случайно наткнулся и приобрел «Отчеты о течении и лечении холеры на Кавказе» какого-то полкового штаб-лекаря Тилезиуса 23), изданные в начале нынешнего столетия. Из сравнительных таблиц различных в то время употреблявшихся способов лечения ясно вытекало, что самые лучшие результаты достигались внутренними 20-гранными приемами каломели и наружным употреблением раздражающих средств, в особенности горчичников. Весь остальной сонм испытанных уже в холере средств напоминал обоюдоострый нож — не больше. С такими малыми надеждами я принял холерное отделение в Казанском госпитале.

Вскрытие трупов я производил через 36 часов после смерти, причем из обыкновенной посмертной картины холерного процесса, кроме худобы тела и остающейся грязно-синеватой либо пестрой окраски кожи, более рельефно выступали: бледность слизистой желудка, лишенной почти повсеместно эпителия; тоже в двенадцатиперстной и тонкой кишке с тою разницею, что чем ниже исследовалась последняя, тем чище слизистая оболочка была обнажаема от эпителия и тем более на вид казалась слабо розоватою, хотя вялою. Ближе к Баугиновой заслонке геморрагические пятна и несколько кровянистая окраска рисовидного содержимого; ни следов гноя, ни загнившего продукта слизистой оболочки с пронзительным запахом, ни злокачественного гноя при макроскопических исследованиях я не замечал.

Легкие представлялись большею частью потерявшими свою мраморизацию, несколько спавшимися; местами, особенно в нижних долях и сзади, представлявшими много инфарктов, в более рельефных случаях дававшими вид сплошной, непроходимой мясной массы (carnificati). От воспалительной, красной гепатизации она отличалась более темным цветом, мягкостью, худо очерченными границами, гибкостью и способностью растягиваться, тогда как красная гепатизация при сгибании ее надламывалась, а при растяжении легко надрывалась.

Правый желудочек сердца растянут кровянистыми, темными и рыхлыми сгустками; в левом — более плотный, мало кровянистый, более впадающий в желтый цвет, волокнистый сгусток, местами на треть объема состоящий из одной волокнины. Если исследовать разрез сердца и стенок аорты, то легко было убедиться, что такой непрерывный сгусток, постепенно уменьшаясь в толще, тянется до дуги аорты и дальше, представляя главное содержимое больших артерий. Продолжая разрез желудочка до дуги, мне удавалось вытаскивать из аорты различной длины сгусток, смотря по тому, на каком месте аорты он оборвется.

Принимая в соображение быстрое появление цианотической окраски сначала на конечностях, а затем и на коже всего тела, громадные выделения кишечником сывороточных частей крови, а затем находимые в трупах скопления волокнины в больших центральных артериях и в левом сердце, нельзя было не прийти к тому заключению, что суть болезненного процесса во время приступа в цианотической холере заключается в быстром разобщении, или в разложении, составных частей крови с явною локализацией или отложением сыворотки ее в кишечнике, красных частей в венозной системе и волосных сосудах, а волокнины в стволах артерий. Роговица потускнувшая, мутная, спавшаяся вследствие обеднения глазных камер и самой роговицы водою; захваченная между большим и указательным пальцами не представляла никакой упругости и без труда укладывалась в складку 24).

Вот те грубые наблюдения, по которым я тогда настаивал на внутреннем употреблении каломели и, получив согласие товарищей, я в тяжких формах не давал менее 20 гран за раз с холодным мятным чаем, быстро проводя ложку за корень языка. На значение каломели при холере совершенно соответствовало тогдашним понятиям о каталитическом действии некоторых лекарств.

При отыскивании противоядия при холерной отраве был назначаем каломель также и по тому соображению, что часть его действием соляной кислоты желудочного сока превращалась в сулему. Кроме того, как ртутным средством им старались противодействовать быстро и явно образовавшемуся в холерном процессе разобщению составных частей крови.

К тому времени ванны стали реже употребляться потому, что часто получая больных на исходе алгидного периода, трудно было последних держать в ванне, а иные умирали прежде помещения их туда, и потому что при глубоком сидении слабое и без того дыхание еще более стеснялось. Кроме того, хотя в горячей ванне тело пассивно нагревалось и корчи затихали, но зато после ванны температура больного падала чрезвычайно быстро, а с нею и пульс. Что же касается корчей, то они часто появлялись в дыхательных, особенно в зубчатых, мышцах груди с явною болью в местах их прикрепления.

Таким образом, вся моя терапия состояла в каломели, в горячем чае — при поносах либо в холодном мятном чае — при рвоте и при сильном жжении в кишечнике; в приставлении горчичников на живот и спину при поносе с рвотой; либо на спину, ляжки и плечи при корчах в конечностях и мышцах грудной клетки. В прикладывании горячих бутылок либо кувшинов к конечностям; в реакционном периоде в употреблении холодных компрессов к голове и согревающих к животу, так как в этом периоде все старания направлялись к тому, чтобы как пульс, так и температура не быстро усиливались, — и тут хинин и холодные компрессы оказывали большую пользу.

В более легких расстройствах до наступления холерного приступа ограничивались одними мятными каплями либо к ним прибавляли незначительное количество опийной шафранной настойки 25). В случаях, сопровождавшихся слабостью, та же опийная тинктура даваема была разведенною спиртным раствором аммиака и анисового масла. При упадке сил после приступа опий не давали, а ограничивались одним вышеназванным раствором. Камфара действовала всегда обратно, т. е. увеличивала слабость. Вот вся моя исповедь.

При этом я должен пояснить, что во время приступа корчевые движения особенно обнаруживались в разгибающих, а не сгибающих мышцах конечностей, так что ступня заворачивалась кверху, а ладонь (хотя реже) — на тыл предплечья, затем в грудных, а всего реже — в спинных. В последних часто появлялись корчевые движения после смерти, при дотрагивании до спины, а чаще при смещении либо поворачивании трупа 26).

Принимая в соображение все сказанное о местных условиях Казани в тогдашнее время, в 1847 г., о времени и способе проявления в ней холеры, нельзя найти противоречия против теорий Коха и Петтенкофера. Холера в ней обнаружилась в сухое и жаркое лето, около полутора месяцев после наивысшего стояния воды в Волге, Казанке, Булаке и Кабане.

По исследованиям Щепотьева, все астраханские эпидемии, исключая 1848 г., начинались спустя 1, 2 и 3 месяца после начала спада полой воды в той же Волге. В 1847 г. наибольшая высота Волги в Астрахани была 1 июня, а холера в ней началась 4 июля, т. е. 35 дней спустя, когда вода в Волге спала на 59,5 англ. дюймов, т. е. при высоте ее в 68 дюймов. Да и все 15 эпидемий в Астрахани начинались, когда вода в Волге понижалась против своего максимального поднятия на 55 и до 121 дюйма.

Что же касается того обстоятельства, что в Казани, в нагорных частях города, раньше показалась холера, чем в забулачной и прочих низменных, то мы уже знаем, насколько это обстоятельство не противоречит теории Петтенкофера. Если же к тому прибавим, что в нагорной части Черное озеро со всею своею котловиною представляет все характерные условия холерной местности, что оно, при жаре испаряя воду всею своею поверхностью, по мере понижения своего уровня более и более загрязнялось стекающими с высот нечистотами, то через это, по Коху, в нем раньше чем в прочих водохранилищах образовалась концентрация, достаточная для развития заразных микробов.

Относительно же Булака понятно, что, представляя весьма узкий канал, питаемый водами больших озер, он не мог так быстро терять свой уровень и высыхать, как прилегающая к нагорной части мелкая река Казанка, почти на всем своем протяжении в 150 верст не имеющая притоков. Таково было положение Казани и ее водохранилищ в 1847 г. Насколько с того времени оно улучшилось хорошим водоснабжением, канализацией и очисткою внутренних ее вод — настолько от нее на будущее время отвращена опасность сильного развития инфекционных болезней 27).

Как выше было сказано, во второй половине ноября холерных случаев не было. Казань составляет границу между Европейскою Россией и Сибирью. Поэтому там всегда много преступников и ссыльных в Сибирь, из коих многие по приговорам суда должны быть подвергнуты телесному наказанию. Все подобные экзекуции на время холеры были прекращены; зато с 18 ноября пришлось спешить с выполнением накопившихся подобных приговоров.

Так как такие экзекуции могли производиться только в присутствии врача, то в конце месяца я был назначен присутствовать в гарнизонном манеже на одной из них над 18 приговоренными. Ко времени выполнения экзекуции было холодно, поэтому пришлось отложить ее до другого дня, в который и был назначен другой врач. Я же, оставаясь в госпитале на дежурстве, принял в тот день 18 арестантов, выдержавших наказание. Из них в течение полутора суток шесть человек умерло с признаками цианотической холеры. Такой факт категорически выясняет, что с видимым прекращением холеры в данной местности расположение к ней населения не скоро прекращается 28).

Заканчивая отчет о холере в Казани, я не могу промолчать о сделанной мною одной, впрочем довольно поучительной, ошибке. У одного помещика Р. за Булаком была громадная дворня, дававшая ежедневно от одного до трех холерных. Чтобы исключить длинную процедуру приготовления горчичников, я прописал на его имя одну унцию горчичного масла для смазывания им у холерных тела, по нужде цельным либо в разведенном состоянии.

В одну из последующих ночей прислали за мною, объясняя, что народ от моего лекарства задыхается. Оказалось, что с вечера 60-летняя кухарка захворала рвотой и поносом. Она просила конюха не посылать за мною, а только смазать ей живот и спину горчичным маслом. Тот исполнил ее просьбу. Но по рассеянности стеклянку, не закрытую пробкою, он оставил на горячей лежанке, отчего вскоре вся кухня наполнилась удушливыми и едкими парами, выгнавшими всех спавших в кухне, кроме ослабевшей кухарки.

Задержав дыхание, я вбежал в кухню. Разбив стекла в окошке и захватив стеклянку, выбежал обратно в сени и только минуту спустя вошел вторично и вынес оттуда больную кухарку. Она была в начале алгидного периода; но по ее дыханию незаметно было, чтобы она страдала от продолжительного вдыхания едких паров масла; кашля тоже не было. Когда я ей позже предложил принять каломель, то она отказалась, шепотом произнося: «будет с меня и этого».

Действительно, она безо всяких других лекарств выздоровела, жалуясь по мере своего поправления на царапанье в горле и такое чувство, как будто у нее в груди было все оборвано. Затем показался болезненный кашель, и только на третий день после происшествия и по наступлению полной реакции показались с кашлем обильные и жидкие мокроты с легким кровянистым оттенком. После этого и болезненные ощущения в груди вскоре исчезли. Замечательно, что при этом в зеве краснота не появлялась.

Кроме той морали, что в распоряжении невежественных людей не следует давать лекарства иначе как в форме, готовой для употребления, я из этого происшествия вынес еще и ту, что во время эпидемий надо осведомляться об изменении цен на более употребительные в ней лекарства; потому что г-н Р., заплативший тогда 28 руб. за унцию горчичного масла, не хотел простить мне этот расход.

Кроме того, я полагаю, что мне простительно остановиться и на том предположении, что если бы придуманы и испытаны были другие, более подходящие способы применения горчицы в лечении холеры, то она бы оказалась в ней более полезною, чем тысяча других лекарств, прославляемых в фармакологии и лечебниках.

КОММЕНТАРИИ

1) Описанные в главе события относятся к третьей пандемии холеры (1844—1862). Летом 1847 г. холера появилась в российском Закавказье и последовательно захватила всю европейскую Россию. По официальным данным, в 1847 г. от холеры в Казани погибло 1638 человек.

2) Это типология поведения людей во время жестоких эпидемий. Охваченные ужасом, люди часто совершали безумные поступки или впадали в оцепенение.

3) Казанский университет был основан в 1804 г. Карл Зедерштедт был профессором этого университета.

4) Алгидная форма холеры характеризуется резким обезвоживанием, падением температуры тела, синюшностью кожи и судорогами. Генрици называет это состояние «цианотической холерой».

5) Лечение горячими ваннами иногда вызывало протесты населения, не понимавшего смысла медицинских процедур.

6) В 1847 г. врачи действовали преимущественно симптоматически, используя раздражающие средства и опий.

7) Медперсонал холерных отделений заболевал редко, что служило темой для споров между сторонниками теорий заражения через воду и через почву.

8) Гран — весовая единица (0,06 г). 20 гран составляют скрупулу (1,25 г).

9) Каломель (сладкая ртуть) — однохлористая ртуть. Использовалась как «панацея» от многих болезней в XIX веке.

10) При холере кожа становится малочувствительной к раздражителям.

11) Понятие «медицинской конституции» восходит к учению Томаса Сиденхема о предрасположенности к болезням.

12) Психологический настрой играл огромную роль в выздоровлении мнительных пациентов.

13) Страх и угнетенное состояние нервной системы имели роковое значение для исхода болезни.

14) Продромальные поносы (холерина) часто проходили незамеченными населением до наступления тяжелого приступа.

15) Холера в Казани распространялась медленно, от нагорной части к низменным забулачным кварталам.

16) Градус Реомюра (°R). 0°R — точка таяния льда, 80°R — точка кипения воды. 1°R = 1,25°C.

17) Медленное течение Волги и обилие стоячих вод способствовали развитию эпидемий.

18) Роберт Кох полагал, что вибрион размножается в местах скопления органических нечистот.

19) Дискуссия о роли водоснабжения в Калькутте показала сложность эпидемиологии холеры.

20) Теория Петтенкофера связывала эпидемии с колебаниями уровня почвенных вод.

21) Овер Александр Иванович (1804–1864) — известный московский врач, профессор терапевтической клиники.

22) Иноземцев Федор Иванович (1802–1869) — знаменитый врач, провел первую в России операцию под наркозом.

23) В первой половине XIX века в России было издано огромное количество трудов, посвященных изучению холеры.

24) Патологоанатомические изменения при холере детально описаны Н. И. Пироговым.

25) Шафрано-опийная настойка — распространенное средство того времени.

26) Корчевые движения у трупов холерных больных часто наблюдались при перемещении тела.

27) Генрици пытался объединить бактериологический подход Коха и локалистический подход Петтенкофера.

28) Рецидивы и новые случаи заболевания могли возникать даже после официального прекращения эпидемии под влиянием стресса или холода.

• Холера